История Португалии : 1128-1223 Независимость и создание государства. (Жозе Эрману Сараива)

История Португалии
Поделиться с друзьями
  • 418
  • 4
  •  
  •  
  •  

История Португалии: первая часть

Начальный период истории (Жозе Эрману Сараива)

Вторая часть книги Жозе Эрману Сарайва “История Португалии”, которая относится к числу наиболее читаемых в Португалии и Бразилии. Изданная впервые в 1979 г., она с тех пор неоднократно переиздавалась и обновлялась, была переведена на многие иностранные языки. Автору удалось в сжатой форме, но увлекательно изложить историю маленькой пиренейской страны, зачинательницы эпохи великих географических открытий и провозвестницы глобализации.

ОГЛАВЛЕНИЕ ВТОРОЙ ЧАСТИ:


9. Политический процесс достижения независимости

Многие авторы ищут ответ на вопрос: с какого времени Португалию следует считать независимым государством? Однозначный ответ дать сложно, поскольку независимость Португалии не была провозглашена так, как это происходило в современных государствах: в определенный политически установленный день и час. Это был долгий процесс, состоявший из нескольких этапов, важнейшие из которых: восстание Афонсу Энрикиша и захват власти в графстве (1128), Туйский [25] мир (1137), Саморская конференция и переход под сюзеренитет папы (1143), упразднение (после смерти Альфонса VII [26]) титула императора (1157) и, наконец, папская булла (1179) о признании Святым престолом новой монархии.

Тереза Лионская (илл. Алфреду Гамейру 1899-1905)

Обретение Португалией независимости не может рассматриваться изолированно от общей политики христианских королевств полуострова. Король Альфонс VI сумел распространить свою власть на значительную часть территории Испании. Его громкие титулы — Imperator super omnes Spaniae nationes (1087), и Totius Hispaniae Imperator (1091) — отражают намерение упразднить или затушевать внутренние границы, пересекавшие территорию полуострова, и привести его к политическому единству, хотя бы даже на основе подчинения имперской власти, то есть власти, которая признавала существование подчиненных королевств. Однако с его смертью (1109) развернулось повсеместное и мощное сопротивление растущему влиянию Леонского королевства. Наследница престола, королева Уррака, в течение нескольких лет боролась с королем Арагона за политическое главенство в христианской Испании, а с архиепископом Компостелы — за власть над Галисией. Граф Астурийский взбунтовался и в отношениях с императором пытался держать себя на равных, однако в конце концов потерпел поражение и бежал в Португалию. Именно к этому периоду относятся события известной осады Афонсу Энрикиша в Гимарайнше и историческое предание о верности Эгаша Мониша, вельможи из Порту, уже ранее выполнявшего обязанности tenens (наместника) земель Ламегу, а в конце жизни (1136—1146) занявшего должность dapifer curiae, то есть что-то вроде майордома при дворе Афонсу Энрикиша. Предание основывается на одном письменном источнике XIV в., «Книге Декана», написанной в 1337 — 1340 гг., но имеет большое сходство с другими образцовыми историями проявления рыцарской верности вассалов. О некоем доне Педрансурише рассказывали, что он сдал королеве Урраке несколько крепостей, полученных им от ее мужа, короля Афонсу Воителя, но затем «явился как обвиняемый, с веревкой на шее, чтобы получить заслуженное наказание». И другие факты также заставляют признать те знаменитые события совершенно легендарными. Реальным же фактом, а не мифом была решительная поддержка, оказанная жителями Гимарайнша Афонсу Энрикишу, о чем прямо упоминается в грамоте о даровании в 1128 г. городу форала. Возможно, что имя Эгаш Мониша появилось в источниках вместо имени Суэйру Мендиша, прозванного Толстым, рыцарем, который, по данным одного документа королевской канцелярии от 1129 г., сыграл cum aliis de suo genere (вместе с другими членами его семейства) важную роль в обороне Гимарайнша.

Эгаш Мониш в Лионе,
илл. Алфреду Гамейру (1917 г.)

Исключительно важным шагом в процессе достижения независимости было выступление Афонсу Энрикиша против правления графини Терезы и графа Фернана Периша ди Травы. Войска обеих противоборствующих группировок встретились 24 июня 1128 г. «на поле Сан-Мамеди, что близ замка Гимарайнша», и в состоявшемся сражении галисийские отряды были разбиты. Точное местонахождение поля Сан-Мамеди на сегодняшний день известно: это поле около моста через реку Селью, на расстоянии менее полулиги от города. До сих пор за этим местом сохранилось название «Турнирное поле» (Саmро do Torneio), проливающее свет на подлинный характер столкновения, которое было не полевым сражением, как считал Эркулану, а вслед за ним и современные историки, а турниром, на котором две противоборствующие партии доверили силе оружия решить, кто будет править Португалией. Это событие ознаменовало собой первый шаг к независимости в противовес намерениям графини Терезы включить область Порту в свое предполагаемое Галисийское королевство. Нет сомнений, что сам Афонсу Энрикиш считал свою победу при Сан-Мамеди решающей вехой в своей исключительной политической карьере. В документе, продиктованном им вскоре после этого (пожалование Мониу Родригишу от 6 апреля 1129 г.), он принимает следующую титулатуру: «Я, Инфант Афонсу, сын графа Энрики, свободный отныне от всякого угнетения и промыслом божьим мирный владетель Коимбры и всех городов Португалии…» В источниках, сравнительно близких по времени к этому событию, выражено удивление тем фактом, что всего за один день боевых действий (una die bellando) принц овладел властью и изгнал из страны королеву и ее графа.

Замок Гимарайнш,
илл. Алфреду Гамейру (1917 г.)

Тем временем короли Леона и Кастилии упорно боролись, стараясь подавить возникшие повсюду движения, нацеленные на завоевание автономии регионов. Один из внуков Альфонса VI, сын того самого графа Раймунда, правившего Галисией, и королевы Урраки, короновался «императором всей Испании». Церемония проходила очень торжественно, в кафедральном соборе Леона в 1135 г., в присутствии королей и графов, которыми правил император; однако Афонсу Энрикиш на ней отсутствовал. Этот факт — один из первых и наиболее явных признаков рождавшейся независимости Португалии.

В 1140 г. португальский вождь стал титуловаться королем (существует документ 1139 г. с упоминанием этого титула; однако есть основания сомневаться в точности этой даты). До тех пор правитель графства представлялся как «инфант» или «принц» (Mans, portugalensium princes), что являлось лишь признанием его принадлежности к королевскому роду. Действительно, он был внуком Альфонса VI, а его мать, будучи дочерью короля, неоднократно подписывалась «королева». Титул короля уже был прогрессом, однако сам по себе еще не подразумевал независимости королевства. Выше уже говорилось о том, как с 1135 г. Альфонс VI представлялся императором всей Испании; многие из зависимых от него государей были королями, однако этот факт не только не подрывал, но способствовал укреплению императорской власти.

В 1143 г., очевидно, произошло событие особой важности в спорном вопросе о независимости: в Саморе [27] состоялась встреча Афонсу Энрикиша и леонского короля, в которой принял участие римский кардинал Гуидо да Вико, прибывший на Пиренейский полуостров в качестве папского легата, чтобы председательствовать на Соборе в Вальядолиде. Можно допустить (но это только предположение), что он привез из Рима инструкции по примирению двух христианских правителей, двоюродных братьев, вражда которых была на руку маврам. Как развивались события на встрече в Саморе и пришли ли стороны к какому-нибудь соглашению, нам неизвестно, хотя современные историки часто упоминают о «Саморском договоре», возможно, никогда не существовавшем. Единственный дошедший до нас документ — письмо, которое в декабре того же года Афонсу Энрикиш отправил в Рим. В нем он объявлял себя и всех своих преемников «цензитариями» [28] Римской Церкви, а себя к тому же «слугой и рыцарем папы и святого Петра, с условием, что Святой Престол будет его защищать от любых прочих церковных или гражданских властей». Слово «цензитарий» равноценно значению «зависимый», обязанный платить подать, или цензиву [29], установленную в той же декларации в размере четырех унций золота (около 122 г); позднее размер цензивы был поднят до двух марок (около 465 г).

Читаем: «Афонсу Энрикиш, действительно действуя с согласия Иннокентия II, заявил для себя и для своей земли привилегии римской свободы, в соответствии с которой, в рамках действующего законодательства, монастырь, или епархия, или королевство, которым она была пожалована, освобождается от местных гражданских и церковных властей, которым он прежде подчинялся, и в будущем признает только власть римского понтифика или его легатов, которым он платит умеренную дань» (Gonzaga de Azevedo, IV, 29).

Последний акт процесса — формальное признание Римской Церковью королевского достоинства Афонсу Энрикиша. Однако это произошло значительно позже, в 1179 г., к концу его правления; до того времени римские дипломаты ловко избегали называть его королем. Признание было добыто с помощью подарка в тысячу золотых монет, но на деле, по-видимому, не слишком повлияло на утверждение независимости, которая уже была состоявшимся фактом. В Испании уже не было императора. Сила, которая некогда боролась за единство полуострова, сама не избежала дробления в соответствии с феодальными представлениями. Афонсу Энрикиш был одним из королей, правивших на Пиренейском полуострове, и к 1179 г. уже доказал своим длительным и мудрым правлением, что он является великим монархом.


10. Народ и независимость

Афонсу I Великий (Первый король Португалии 1139 – 1185 гг.)

Таким был процесс политический. Какие же силы лежали в его основе и делали его не только возможным, но и продолжительным?Каждый автор предлагает свое объяснение. В XVII в. за истинное начало национальной независимости принималось чудо при Оурики (см. ниже гл. 12). В дальнейшем стали появляться и другие гипотезы, среди них: соперничество португальских баронов с галисийскими (которые были на стороне графини Терезы, что спровоцировало мятеж ее сына); поддержка со стороны португальских епископов, заинтересованных в получении независимости своих епархий от леонских; активность жителей прибрежных районов и давние торговые контакты и т.д.

Все эти гипотезы, возможно, отчасти верны; однако совокупность факторов, приведших к независимости, будет оставаться неполной, если не учитывать волю населения, проживавшего на территории Португалии, и социальные условия его жизни. Возможно, Афонсу Энрикиш и основал королевство, опираясь лишь на свое умение и извлекая выгоду из игры на феодальных интересах в политическом кризисе, последовавшем за смертью Альфонса VI. Однако сохранение этой политической конструкции в последующие века свидетельствует о том, что за новым государством стояло общество, дававшее ему жизненные силы и позволявшее существовать на протяжении длительного времени.

Основная причина, по которой недооценивается роль народа в процессе обретения Португалией независимости, заключается в малочисленности письменных источников. Почти все имеющиеся документы связаны с церковью, с вопросами собственности или с тем и с другим. Поэтому они относятся к классам имущих и в особенности к церковным корпорациям. Ведь именно представители духовенства владели грамотой. С ранних времен у монастырей существовали собственные архивы. Вообще, гораздо проще написать историю какого-нибудь монастыря или аббатства, нежели города или какого-нибудь конселью. Когда положение «нет документов, нет и истории» [30] возникает в буквальном смысле, это ведет к разбалансированному и обманчивому видению прошлого, в котором народу почти не остается места.

Однако сохранились свидетельства того, что народу принадлежала решающая роль как в отношении социальной дифференциации территории, так и в поддержке, оказанной им рождающейся независимости.

Сила влияния окрепшей после Реконкисты знати менялась в зависимости от района: более ощутима она была в Галисии, уменьшалась в районе междуречья Дору и Минью и едва ощущалась к югу от Дору, где поселения были разбросаны, не было сеньоров и муниципальных образований. Отголоски этой ситуации сохранились в топонимии, а именно в процентном соотношении количества названий с элементами «вила-» и «пасу-» к северу и к югу от Дору. Элемент «вила-» (порт. vila — «поселок», от лат. villa) пришел из времен римской колонизации; название «пасу-» (порт, раçо — «дворец», от лат. palatium) означает уже наличие в поселке нового сеньора, живущего во дворце. Согласно исследованиям Орланду Рибейру, на территории Португалии к северу от Дору существует триста пятьдесят три топонима с элементом «вила-» и триста двадцать восемь с элементом «пасу-». В Бейрах [31] эта пропорция кардинально меняется: здесь мы находим уже двести семнадцать названий с элементом «вила-» и семьдесят восемь с элементом «пасу-». Как видим, на севере сеньоров было больше, чем на юге.

Местонахождение бегетрий [32] подтверждает это. Бегетрия представляла собой тип организации, промежуточный между конселью и феодальной сеньорией. Жители деревни или района зависели от сеньора, представителя знати, однако имели право его избирать. Бегетрии были распространены в основном в Галисии, реже встречались в Минью и почти отсутствовали к югу от Дору. В том же направлении пропорционально возрастает число конселью, общин жителей, в которых управление осуществлялось коллективно самими их членами.

Старый собор Коимбры,
илл. Алфреду Гамейру (1917 г.)

К моменту рождения Афонсу Энрикиша уже существовало много конселью. Немалый вклад в приближение независимости внесли Коимбра и прилегающие к ней территории. Одним из свидетельств живучести конселью Коимбры стало восстание 1111 г., в ходе которого горожане оказались достаточно сильны, чтобы добиться нового форала [33], дававшего гражданам более широкие гарантии, и даже воспрепятствовали прибытию в город двух чиновников, вероятно, сборщиков налогов, вызывавших особую ненависть жителей. Другим свидетельством широкой автономии конселью Коимбры стало в 1145 г. распоряжение, которым конселью запрещал своим гражданам отправляться в Иерусалим, то есть откликнуться на призыв ко второму крестовому походу. И мы теперь знаем, какую важную роль сыграли горожане Гимарайнша в поддержке Афонсу Энрикиша.

Такое сосуществование зон — одной преимущественно сеньориальной, где население жило в условиях личной зависимости, а разные формы закабаления были обычным явлением, и зон, в которых преобладали народные конселью и население жило чаще всего в условиях личной свободы, — нельзя не признать социальным фактором независимости. Власть короля была единственной силой, способной гарантировать социальный прогресс населения и противостоять нажиму, который всегда оказывали привилегированные классы.

Замок Алмурол,
илл. Алфреду Гамейру (1917 г.)

С другой стороны, муниципальная организация предоставляла королю войско, что позволяло ему быть гораздо более сильным, чем любой другой вельможа, и это служило основой королевской власти.

Все известные сведения о комплектовании войск, которые король использовал для проведения своих военных кампаний, свидетельствуют о том, что речь шла о войске конселью. Солдаты, участвовавшие во взятии Сантарена, были из Коимбры. В походе в Алентежу Жералду Бесстрашного тоже сопровождали воины — уроженцы этого города. Фернан Гонсалвиш отправился завоевывать Бежу вместе с конницей, состоявшей из рыцарей-вилланов [34] из Сантарена. Афонсу Энрикиша в первом походе на Алкасер-ду-Сал сопровождали воины, вооруженные как рыцари-вилланы: у них были щиты, копья и мечи; однако в отличие от благородных рыцарей у них не было лат. Конселью, вероятно, выставили и большую часть войск, собранных для завоевания Лиссабона; однако в середине осады король отправил их назад, домой: к тому времени уже истекли недели срока военной службы, которую они обязаны были нести в соответствии с форалами, и Афонсу Энрикиш уважал это право.


11. Завоевание территории

Когда Афонсу Энрикиш стал титуловаться королем, граница нового королевства проходила немного южнее Коимбры (замок Лейрия был форпостом на передовом рубеже), по вершинам гор Лоузан, по равнинам Нижней Бейры, по нейтральной полосе, не находившейся ни под контролем мавров, ни под контролем христиан.

Взятие Сантарена,
илл. Алфреду Гамейру (1917 г.)

Первый крупный шаг в расширении территории был сделан в 1147 г. с завоеванием городов Сантарен и Лиссабон; взятие Лиссабона повлекло за собой падение Синтры, Алмады и Палмелы. Последним был завоеван в 1249 г. Фару. Таким образом, завоевание территории продолжалось немногим более века; это время отмечено и периодами длительного мира, и победами, и потерями в результате контрнаступлений мавров; самое мощное из них произошло в 1190— 1191 гг., в его ходе мавры вновь вышли к рубежам реки Тежу.

Осада Лиссабона,
илл. Алфреду Гамейру (1917 г.)

Несмотря на раздробленность и ослабление мелких исламских княжеств (тайф), граничивших с христианским миром, португальские войска были столь малочисленны, что для организации военных походов против этих княжеств им нередко приходилось прибегать к помощи войск, направлявшихся из Северной Европы в Палестину и по пути делавших остановку в портах Португалии. Король обратился к ним с предложением участвовать в совместных военных операциях против городов, которыми он собирался овладеть. В качестве послов отправлялись епископы, которые должны были убедить руководство крестоносцев в том, что борьба с неверными в Испании была столь же святой, что и крестовые походы за освобождение Гроба Господня, а в качестве платы за участие им обещали трофеи от разграбления городов после их взятия. Именно таким образом в 1147 г. Афонсу Энрикиш завоевал Лиссабон, Саншу I в 1187 г. Алвор и Силвиш, а Афонсу II — Алкасер-ду-Сал в 1217 г.

Мавританский зал в Синтре,
илл. Алфреду Гамейру (1917 г.)

Нет свидетельств того, что португальцы в одиночку осуществляли осаду городов: это требовало наличия многочисленного войска. Действуя без поддержки крестоносцев, они прибегали к тактике внезапности. Именно это произошло при Сантарене и Эворе. Один из источников конца XII — начала XIII в., «Житие св. Теотония», приписывает Афонсу Энрикишу новую манеру вести войну, напоминающую разбой (novo generi pugnandi… quasi per latrocinium). Слово «разбой» (latrocinium) означало не только налет грабителей, но также внезапную военную операцию, проведенную малыми силами. Однако примечательно то, что она была воспринята как новый способ боевых действий, отличный от тех, к которым прибегали другие короли. Это различие еще один признак народного характера сил, на которые опирался первый король. В «Хронике Готов» (Cronica Gotorum) при описании войск Жералду Бесстрашного (Geraldo Sem-Pavor) их называют воровской бандой, воевавшей на свой страх и риск. Очень вероятно, что Жералду воевал в интересах короля в одном из районов, где политические обязательства не позволяли ему делать это открыто. Он одержал победу над маврами даже в Трухильо, во внутреннем районе Эстремадуры, где право вести войну принадлежало королю Кастилии. Однако Жералду происходил не из знатного рода; он был народным вожаком странной рати, никак не похожей на феодальное войско.

Завоевание территории продолжилось на следующем этапе, на протяжении всей первой половины XIII в. Распад и междоусобная борьба мелких мусульманских государств облегчили продвижение португальцев на юг. Особенно многочисленные военные походы предпринимались в период правления короля Саншу II; это совпало с ростом политического господства крупной знати. Один за другим были завоеваны города Элваш и Журоменья (1229), Моура и Серпа (1232), Алжуштрел (1234), Мертола и Айямонте (1240). Когда у власти находился уже Афонсу Болонский, завершилось завоевание Алгарви — Фару (1249) и всей западной части провинции (1250). Курьезный факт: войска конселью города Порту не участвовали в завоевании Фару, откупившись деньгами.

Средневековая кавалерия,
илл. Алфреду Гамейру (1917 г.)

Не все завоевания в Алентежу и Алгарви велись непосредственно королем, часть из них осуществлялась военно-монашескими орденами, в частности рыцарями Ордена Сантьяго. Король вознаграждал эти услуги крупными пожалованиями полуфеодального характера: управление землями передавалось в руки орденов. Таким образом они становились землевладельцами и организовывали экономическое освоение земель за счет предоставления в аренду земледельцам крупных наделов. Некоторые считают, что это могло затруднить установление крестьянской земельной собственности и иметь отношение к формированию алентежанского латифундизма.

Захват португальцами Алгарви привел к конфликту с Кастилией, считавшей себя вправе претендовать на этот район. Вероятно, такое право было признано португальским королем Саншу II в обмен на военную помощь, оказанную ему королем Кастилии. Вот почему так торопился Афонсу, едва закончив гражданскую войну, завоевать то, что еще находилось во владении у мавров, с тем чтобы поставить кастильцев перед свершившимся фактом.

Однако король Кастилии решил защитить свои права. Произошла короткая война (1252— 1253), в результате которой стороны вновь вернулись к переговорам. Подписанное в Бадахосе в 1267 г. соглашение закрепило границы между двумя государствами по руслу реки Гвадиана, от места слияния с рекой Кайя и до устья. Португалия отказалась от района Арасена, а Кастилия согласилась с потерей Алгарви. Таким образом, конфигурация территории Португалии стала очень похожей на нынешнюю. Позднее встал вопрос о Рибакоа (Сабугал. Каштелу-Родригу, Алмейда и др.; они отошли к Португалии по Альканьисскому договору в 1297 г.). Португалия окончательно утвердилась в своих границах.


12. Сражение при Оурики. Факты и мифы

Самым известным фактом истории многовековой борьбы против мавров было сражение при Оурики 25 июля 1139 г., то есть за год до того, как Афонсу Энрикиш стал титуловаться королем. Существуют три серьезных причины, благодаря которым это событие получило известность: факт, миф и демифологизация.

Фактом был бой с маврами, состоявшийся во время одного из набегов (fossadas), которые христиане часто устраивали на территории мавров, чтобы завладеть их скотом, рабами и другой добычей. Неожиданно на пути у них оказалось войско мавров, однако христианам удалось одержать победу, несмотря на значительное численное превосходство противника.

Произошло это, очевидно; на полях Оурики: так в Средневековье назывался район Нижнего Алентежу. Это местонахождение дало повод для больших споров среди историков, считавших странным тот факт, что Афонсу Энрикиш рискнул так далеко углубиться на территорию проживания мавров, в то время как самым удаленным пунктом границы был город Лейрия. Но, вероятно, подобные набеги и прежде устраивались далеко в глубь территории; в рукописи «Жития св. Теотония», датированной концом XII в., говорится, что однажды во время такой вылазки ее участники даже оказались вблизи Севильи. В период правления Афонсу Энрикиша его наследник престола тоже ходил грабить пригороды Севильи; там он погубил столько людей, свидетельствует другой источник, что воды Гвадалквивира стали красными от крови…

Мало что можно с уверенностью рассказать об этом сражении. В источниках говорится о большом количестве участвовавших в нем мавров, однако преувеличения были составной частью подобного рода описаний. В одном тексте говорится о десяти тысячах, в других — о сорока. Позже португальские летописцы приписали один ноль к самой большой цифре и зафиксировали число четыреста тысяч. Но, несомненно, это легендарное событие в свое время стало сенсацией. Спустя много лет, когда королевские чиновники проводили расследование и для этого опрашивали самых пожилых жителей одной из деревень, они спросили одного очень старого человека, сколько ему лет. Тот ответил, что не знает, но помнит, что во время войны в Оурики он был двадцатилетним юношей.

Именно вокруг этого события и возник миф, который приобретет большую значимость в истории Португалии.

Неизвестно, когда возникла идея чуда. Не исключено, что в день сражения. По совпадению в этот день церковь отмечает праздник Сантьяго [35], апостола из Компостелы, которого к тому времени народная легенда уже сделала покровителем христиан в войне против мавров; одним из имен, данных ему народом, было «Убийца мавров» [36]. Сантьяго невозможно было превзойти в такого рода ситуациях. Особенно когда речь шла о его дне, он не сходил со своего белого коня, приходя на помощь христианам. Слава о его чудесах распространялась в основном в Галисии, но дошла и до Португалии. Жители Коимбры непосредственно столкнулись с этим; когда король Леона Фернандо I отвоевал город у мавров, там появился Сантьяго, поскольку взятие города произошло в его день. Этот факт не был забыт; проповедники напомнили о нем в проповедях. У известного в XIII в. монаха-проповедника из Коимбры — брата Паю среди проповедей была одна, непосредственно посвященная этой теме. Однако не он являлся ее автором: ее приводит автор «Силосской хроники», относящейся еще к началу XII в.

Первоначально, «оурикское чудо», скорее всего, было лишь одним из цикла чудес Сантьяго. Не исключено, что к этому имеют отношение плиты, найденные в Португалии, на которых святой изображен отрубающим головы маврам; изображение одной из них позже было принято в качестве герба города Эвора. Эти плиты идентичны тем, что найдены в разных районах Галисии; они тоже рассказывают о подобных чудесах. Правда, на одной из них присутствует удивительная деталь: в небе, над мечом святого, парит щит с изображением пяти малых щитов [37]; с давних времен эту эмблему легенда связывает с Оурики. И уже в первых португальских ссылках на чудо есть упоминание Сантьяго: победа была добыта благодаря Божественной помощи и «покровительству Сантьяго, в день которого это свершилось», говорится в «Житии св. Теотония».

Однако Сантьяго было суждено исчезнуть из легенды. Во время войны Португалии против Кастилии он стал покровителем врагов Португалии, и пришлось заменить его на святого Георгия, «одолженного» у англичан. Непозволительно было присваивать кастильскому святому победу, которая положила начало независимости, оспаривавшейся в ту пору той же Кастилией. Впервые полностью рассказ о чуде появился в хронике первых семи королей Португалии, написанной в 1419 г. Источник — «Житие св. Теотония», в котором говорится, что Афонсу Энрикиш воодушевлял португальцев, обещая, что Бог им поможет, а Сантьяго, «чей день сегодня», станет их графом. Но затем автор излагает подробнее историю и приписывает чудо исключительно Иисусу Христу. Версия 1419 г. стала источником для всех последующих, но в них Сантьяго уже не фигурирует.

За первой метаморфозой легенды, возникшей из антикастильских настроений XV в., последовала вторая, вдохновленная теперь уже антииспанскими настроениями XVII в. Легенда получила развитие и была закреплена как факт с помощью «юридических актов», изготовленных в Алкобасе [38]. С тех пор Оурики служил политическим аргументом: личное вмешательство Всевышнего было доказательством того, что независимое португальское государство есть часть Божьего, а значит, незыблемого порядка на земле. Во время испанского господства [39] легенда приобрела популярность в народе и служила символом сопротивления.

Третьей причиной известности события стал скандал, вызванный его демифологизацией. Задолго до Эркулану историческая истинность события оспаривалась; к примеру, это сделал Луиш Антониу Верней в «Подлинной методике изучения», изданной в 1746 г., как раз за сто лет до появления первого тома «Истории Португалии». Однако в то время еще не сложилась ситуация взрывоопасного культурного противостояния, последовавшего за эпохой либерализма, и богохульство не вызвало протестов. Эркулану осмелился назвать легенду выдумкой и тем самым вызвал бурную реакцию, в ходе которой он был объявлен врагом веры и правды, очернителем национальной славы. В ответ на эти нападки он опубликовал брошюры, ставшие знаменитыми: «Я и духовенство», Solemnia verba и др. Эта полемика, продолжавшаяся длительное время, стала такой же знаменитой, как и само сражение, и является хорошим примером того, какого рода беспокойство и предрассудки характеризовали культурный горизонт Португалии еще немногим более века назад.


13. Социальные группы

Учебники для начальной школы сделали популярной такую сословную картину старого режима: духовенство, знать и народ. За пятьсот лет до этого Фернан Лопиш использовал более простую и более точную классификацию: великие и малые. В отношении XII в. наиболее простым определением может служить: привилегированные сословия, свободные крестьяне (вилланы) и зависимые.

Привилегированные классы пользовались иммунитетом. Смысл его состоял в том, что из доходов от их собственности ничего в королевскую казну не поступало: землевладельцы заменяли собой королей в качестве обладателей владельческих прав, позволявших присваивать часть доходов населения. Земли, которые в зависимости от знатности происхождения собственника освобождались от платы королю, относились к категории «коуту» (couto) или «онра» (honra).

Духовенство

Монахи и трубадуры,
илл. Алфреду Гамейру (1917 г.)

Среди христианского населения только представители духовенства являлись грамотными людьми. Духовенство также было наиболее организовано: имело свое законодательство, свою иерархию и осуществляло власть, имевшую иные корни, нежели власть светская. Церковь представляла на земле Бога, а Бог находился гораздо выше любого из королей. Таким образом, наблюдалась тенденция противопоставления церковной власти королевской. Это стало причиной нескольких крупных политических схваток в Европе, как борьба папства (то есть религиозной власти) и империи (власти светской).

Первый португальский король проводил в отношении церкви очень искусную политику: он защищал церковь и, таким образом, имел поддержку со стороны самых влиятельных церковных кругов. Еще до начала царствования им был подписан весьма знаменательный документ: король обязался признать все основные привилегии архиепископа Браги, предоставлял ему право чеканить деньги для покрытия расходов на строительство кафедрального собора (как он сам говорил, по примеру того, как поступил его дед при строительстве кафедрального собора в Компостеле); кроме того, он подтвердил, что после своего восшествия на трон будет безоговорочно соблюдать права архиепископа на город. И все это в обмен на поддержку со стороны архиепископа: ut til sis adjutor meus. Оба выполнили свои обязательства: архиепископ Паю Мендиш, из рода Мендишей, представители которого на протяжении долгого времени были португальскими графами, а после него и архиепископ Жуан Пекулиар, являлись главной опорой Афонсу Энрикиша в его борьбе за независимость. Новый король никогда не оспаривал права церкви и значительно расширил ее владения за счет крупных пожалований. Серьезные столкновения между двумя властями произошли в период последующих правлений и продолжались на протяжении всего XIII столетия.

Дворянство

В отличие от духовенства (которое, являясь общественным сословием, было открытым и поэтому представляло собой естественный путь продвижения по социальной лестнице для талантливых людей) дворяне составляли касту, определенную происхождением. Случалось, что дворянское звание производили сами короли; однако общепринятым было то, что дворянином мог считаться только сын дворянина.

Существовало несколько категорий дворянства: высшая знать, которая осуществляла правление довольно большими территориями и которую называли рикуз-оменш (порт, ricos-homens — доcл. «богатые люди»); инфансоны (Mangoes), которые также считались благородными; рыцари, которые имели дворянское происхождение, но очень часто были бедны; все, что у них было — это лошадь и умение воевать.

Дворянину не полагалось работать. Конечно, это было возможно при наличии определенного источника дохода. Наличие участка обрабатываемой земли (с помощью работников, разумеется) давало ему возможность прокормиться. Однако существовали три причины, из-за которых экономические трудности неуклонно возрастали: земельные участки дробилась от поколения к поколению; работники уходили на более свободные земли; росла стоимость жизни.

Дворянин привык жить в экономических условиях, в которых земля давала все основные блага. Ему достаточно было просто приказать собирать эти дары, даже не платя за это, потому что те, кто сеял и убирал урожай, были его людьми. Однако к моменту рождения Португалии этот мир уже уходил в прошлое. Все чаще к производству привлекали свободных работников, которым нужно было платить за их труд. Эта оплата осуществлялась в основном в двух формах: в виде значительной части произведенного продукта (отсюда широкое распространение получил контракт на долгосрочную аренду) либо в виде денежного вознаграждения (слово «солдада» [40], которое с очень давних времен использовалось для обозначения оплаты за сельский труд, происходит от названия монеты, золотого солида). Денежное вознаграждение было также формой получения того, чего не производила земля: оружия, одежды, украшений, изделий из железа, построек. И на протяжении всего XII столетия неуклонно росло число предметов, которые необходимо было приобретать за деньги.

Таким образом, дворянин превращался в данника крестьянина, но при этом глубоко презирал его. Считалось совершенно естественным жить за его счет, останавливаться в его доме, заставлять его бесплатно работать на себя. Крестьянин, конечно, был на данный счет другого мнения. Борьба этих двух классов будет продолжаться еще много веков.

Вилланы

Вилланы — это совсем другой мир.

Название охватывает многие группы, без учета их рода занятий, зафиксированных в документах. Следует, однако, различать эти группы по их общим чертам: зажиточных и бедных крестьян, городских вилланов (которые будут потом называться гражданами), в том числе группы богатых (за которыми сегодня закрепилось название буржуа) и бедных, которых Фернан Лопиш [41] назвал простонародьем [42]. Объединяло их то, что, не имея дворянского происхождения, они были свободными. Они трудились, чтобы заработать на жизнь (отличаясь этим от дворян), но работать имели возможность там, где хотели, и за оплату такую, которую желали (отличаясь этим от зависимых).

В форалах вилланы подразделялись, в зависимости от доходов, на «конных» [43] и «пеших». Наиболее богатые были обязаны иметь коня и оружие; самые бедные несли воинскую службу в качестве пехотинцев. И вот что особенно примечательно: чтобы обозначить богатого виллана, использовалось слово «кавалейру» (лат. miles), что означало «дворянин».

В самом деле, зажиточный селянин начинал жить как мелкий дворянин. Хотя он должен был выполнять порученную королем работу наравне с остальными жителями поселка, его единственным занятием было подгонять палкой других. А в XIII в. такие крестьяне жаловались, что на строительных работах в Марване [44] их заставляли таскать воду.

Они были потомками первых поселенцев этих мест; обустроившись, разбогатев и заняв административные посты, они теперь диктовали свою волю поселившейся здесь позже «черни». И вскоре назрел конфликт между обеими группами. Один документ, датированный 1227 г., свидетельствует о том, что судьи в Лиссабоне не осмелились удовлетворить жалобы, поданные бедняками, потому что власть имущие воспрепятствовали им в этом. Это наиболее раннее из известных мне упоминаний лиссабонского простонародья. Король принял сторону истцов, приказал изгнать из города и конфисковать имущество тех, кто попытается помешать справедливому рассмотрению дел бедняков. Тут берет начало та напряженность, которая, как мы увидим, жестоко заявит о себе в конце XIV столетия.

Зависимые

Крестьяне, находившиеся в полукрепостной зависимости, были потомками от тех, кто во времена Реконкисты уже жил на отвоеванных землях. Дворянин, который захватывал землю или получал ее в пользование от короля, становился хозяином и ее обитателей (criaçao). Они не были рабами: их нельзя было продать, хотя, когда продавалась земля, подразумевалось, что она продается вместе с ними. Произведенные ими продукты поступали в господские погреба или амбары. Благодаря их труду земля давала урожай, поэтому подразумевалось, что и они составляют часть богатства сеньора: необрабатываемая земля ценилась низко, потому что производила мало. Позже мы увидим, из чего складывалось состояние типичного представителя рикуз-оменш. Если король хотел его наказать, приведя в расстройство хозяйство, то использовал два противоположных подхода к тем, кто находился на его земле: одних уводил вместе со скотом; в отношении других ограничивался тем, что забирал у них оружие и деньги. Первыми были зависимые, вторыми — свободные крестьяне.

Эволюция зависимого крестьянства, как и остальных классов, шла быстро, по восходящей. Человек, покидавший свой хутор и уходивший в долины Бейры поднимать целину, становился свободным общинником, вилланом. Или брался за мотыгу и шел на заработки туда, куда хотел. Дворяне пытались препятствовать этому процессу, однако короли его поддерживали. Один из самых старых письменных законов (датированный 1211 г., когда впервые появилось письменное законодательство) устанавливает, что «любой свободный человек может иметь своим сеньором того, кого захочет… Мы устанавливаем такой порядок для гарантии свободы, с тем чтобы человек свободный мог распоряжаться собой по своему усмотрению. И если какой-нибудь дворянин попробует ему в этом воспрепятствовать, будет оштрафован на пятьсот солидов; а если не исправится и после третьего штрафа, будет изгнан из страны, а все его имущество будет конфисковано».

Рабы

Выражение «каждый свободный человек», записанное в законе 1211 г., свидетельствует о том, что не все люди обладали свободой. Это косвенное указание на рабов. Рабы уже не представляли собой особый класс; это было состояние, в которое мог попасть человек, подобно тому как сегодня могут приговорить к пожизненным принудительным работам. Рабом, например, был мавр, захваченный во время военных действий; одной из целей рейдов, которые устраивали христиане в весеннее время по территориям, занятым маврами, и было пленение людей для последующего их использования в господских хозяйствах, где стремительно уменьшалось число зависимых крестьян и куда с большой неохотой шли свободные работники. Хотя христианство и осуждало работорговлю христианами, многие документы рассказывают о маврах-христианах, бывших рабами. Существует также немало свидетельств того, что рабы трудились закованными в цепи или связанными во избежание побега. Однако сегодня трудно судить об их численности или о том, какую часть всего населения они составляли.


14. Нравы знати

Наиболее древние «родословные книги» появились в начале XIV в.; поэтому, когда в них описываются более ранние факты, такое описание имеет характер легенд. Но даже с учетом этого содержание их — основной источник представлений о нравах и психологии верхних слоев общества в первые века монархии. Вот несколько примеров.

Во времена Альфонса VI, деда Афонсу Энрикиша, граф Мен Суариш находился в постоянной ссоре с одним из своих родственников, тоже графом, из-за того, что оба претендовали на владение городком Нувелаш. Однажды Мен Суариш был назначен наместником [45] короля в одну из областей Португалии. Воспользовавшись появившейся у него властью, он отправился в Нувелаш, застал там врасплох своего родственника спящим в компании еще семи графов, и выколол всем глаза. Спустя некоторое время некий рыцарь, вассал одного из ослепленных графов, встретил Мена Суариша на охоте в Портела-ди-Вади и убил его.

Прошло много времени, Афонсу уже был королем Португалии. Случилось так, что он отправился в гости к графу Гонсалу ди Соуза, в Уньян. Пока граф хлопотал об угощении для короля, тот, воспользовавшись отсутствием хозяина, соблазнил его жену (сделал ее доной, как сказано в тексте). Войдя с угощением и увидев нелицеприятную сцену, граф возмутился. Однако ограничился тем, что сказал: «Вставайте, сеньор, трапеза уже готова». Король сел за стол, но, пока он ел, граф приказал обрить графиню наголо и вернуть в родительский дом, посадив на клячу лицом к хвосту. В другой версии добавляется такая подробность: он приказал пропустить ее через всех слуг, проживавших в его доме. Узнав об этом, Афонсу Энрикиш сильно осерчал: «Гонсалу, один наместник моего деда за меньшее ослепил семерых графов». «Сеньор, — отвечал граф, — он ослепил их несправедливо и за это был убит».

А вот биография Фернана Мендиша Храброго, сына алферижмора [46] Афонсу Энрикиша: «Он убил свою мать, облаченную в медвежью шкуру, отдав на съедение собакам за то, что та путала ему карты в отношениях с любовницей. Кинжалом он отрубил себе палец из-за того, что у него начала расти кость. Он же, рассердившись на первого короля, Афонсу, увез его сестру, которую король просватал за Саншу Нуниша; причиной были насмешки над ним, на глазах у короля, за то, что во время еды у него изо рта капали сливки». Первый случай его жестокости сам по себе — наглядная картина существовавших нравов: мать дворянина занималась интригами в его отношениях с любовницей, и сын приказал зашить ее в медвежью шкуру и отдать на съедение охотничьим собакам…

А вот как сколотил состояние Педру Новайш: он был беден и, чтобы заработать на жизнь, отправился в составе группы всадников по землям, населенным маврами; однако был пойман и несколько лет провел в плену. Какие-то алфакеки (люди, зарабатывавшие тем, что выкупали из плена узников) заплатили маврам выкуп, который те запросили; в качестве гарантии платы Педру «заложил свое тело» алфакекам. Едва оказавшись на свободе, он направился к Альфонсу в Леон и попросил дать ему рекомендательные письма для представления дворянам, магистрам орденов и правителям конселью, чтобы те помогли ему в покрытии долга. Он объехал Кастилию, Леон, Галисию и Португалию; вырученной суммой он не только покрыл долг, немалая сумма осталась у него на руках. Все эти деньги он потратил на покупку проса, в то время очень дешевого. Некоторое время он провел, служа «добрым людям Галисии». Когда выдался неурожайный год и люди начали умирать с голоду, а хлеб стал дорогим, он отправился за хранившимся у него просом, продал его и таким образом разбогател.

И последний пример: история рода Перейра, предков Нуну Алвариша.

Первым обосновался в Португалии Гонсалу Родригиш. Он участвовал в походах против мавров. Однако, когда пришла пора делить добычу между участниками, он, посчитав, что ему досталось меньше, чем надлежало, нанес оскорбление делившему фидалгу, назвав его «привидением», желая таким образом сказать, что видел того только пожинателем плодов победы, но не на поле брани. Один из друзей оскорбленного хотел вызвать его на поединок, однако Гонсалу Родригиш ударом меча рассек его от плеча до пояса. Такой поступок карался смертью, поэтому убийца бежал в Португалию, где Саншу II пожаловал ему землю в Палмейре. Там он построил фамильный замок. Среди его потомков известен Родригу Гонсалвиш, побывавший «во многих делах» (сражениях).

Однажды он получил известие о том, что его жена, находившаяся в Каштелу-ди-Ланьозу, изменила ему с монахом из Боуру. Поспешив туда, он закрыл двери замка и «сжег и ее, и монаха, и мужчин, и женщин, и скотину, и собак, и кошек, и кур, и все живое; сжег и спальню, и одежду, и кровати, и не осталось никакой мебели». Когда его спросили, за что тот сжег всех людей, а не только прелюбодеев, он объяснил, что вся эта гнусность продолжалась семнадцать дней; у других обитателей замка, вероятно, были подозрения, однако, они его не предупредили о происходившем.

Он был женат вторично, у него родился сын, Педру Родригиш Перейра. Этот сын убил своего двоюродного брата, Педру Пояриша, против которого вел междоусобную войну, завершившуюся сражением у Трашконью (между Пасу-ди-Соуза и Валонгу); в нем с обеих сторон погибло много дворян.

Сын Педру Родригиша стал богачом. Однажды он привел к самому большому дубу тех мест шестьдесят четыре коня и раздал их. Судя по всему, было их всего тридцать два, но он посчитал коней дважды. «Здесь он отдал тридцать два коня и тотчас купил их вновь у тех, кому продал. А отдал их им в счет платы за работу на его земле. А затем этих же лошадей он отдал другим хозяевам». Таким образом, имея тридцать две лошади, он обратил в вассалов шестьдесят четыре человека, работавших на его помещичьих землях.

Благодаря своему богатству он смог отправить сына учиться в Университет Саламанки; знания позволили молодому человеку подняться на вершину власти: он стал архиепископом в Браге и был посредником в войне между Динишем I и будущим королем Альфонсом IV. Еще в бытность студентом у него родился сын, Алвару Гонсалвиш Перейра; в восемнадцать лет он был избран приором ордена госпитальеров. У него было тридцать два внебрачных ребенка, одним из которых был Нуну Алвариш Перейра.


15. Имущество представителя рикуз-оменш в XIII веке

По неизвестным нам причинам Саншу I решил наказать одного из знатных сеньоров. Для этого он захватил его владения, сжег, уничтожил все, что мог. Тот решил протестовать; однако, поскольку он, конечно, не умел писать, а среди его окружения тоже не было грамотных, он отправился в монастырь с просьбой изложить его жалобу. Этот документ дошел до наших дней, вот он:

«Это известие о злодеянии короля Саншу в отношении Лоуренсу Фернандиша. Он забрал у него семьдесят модиев [47] хлеба и вина, а сундуков и бочек — двадцать пять. И сорок щитов, два соломенных тюфяка, две перьевые подушки, одиннадцать кроватей и скамеек, котлы, столы, деревянные миски, чаши, железные шлемы. И еще двух свиней помимо овец и коз. Забрали у присутствовавших при этом пятнадцать мараведи [48] и много оружия. Разгромили семьдесят хуторов, погибли все плоды и семена, пострадали сто человек. После этого подожгли его имение в Кунье вместе со всем, что там находилось. Полностью разрушили саму башню и сожгли все, что не смогли уничтожить, поступив с ней так, что она уже не подлежит восстановлению. Это обойдется в полторы тысячи мараведи. Все хутора, находившиеся перед той башней, были сожжены. Украли у него также одного хорошего мавра.

И знайте все, кто прочтет эту запись, что я, Лоуренсу Фернандиш, ни словом, ни делом не заслужил такого разорения и злодеяния, что мне учинили».

Подобно хорошей картине, текст дает описание имущества рикуз-оменш конца XII — начала XIII в. Фамильный замок рода Кунья — Кунья-а-Велья находится в районе Гимарайнш. Там феодал владел семьюдесятью хуторами, в которых работали зависимые работники, прикрепленные к земле и отдававшие ее владельцу все, что производили.

Хутор (casal) представлял собой участок земли, который одна семья могла обрабатывать на протяжении года. Это мог быть один участок или часть участка либо несколько участков. Обработка небольших, изолированных друг от друга наделов была частым явлением. Существовали большие имения, но редко встречались латифундии. То, что речь шла о раздробленных участках, подтверждается следующим фактом: ни один из них не был достаточно большим, чтобы его обрабатывать упряжкой быков; были лишь свиньи, козы и овцы, и то в небольшом количестве. Следовательно, там не применялись плуги, и обработка земли осуществлялась мотыгами.

На момент разграбления в винных погребах и амбарах хранились солидные припасы: 70 модиев вина и зерна. Модий — мера веса твердых тел и жидкостей; для первых она делилась на алкейри, для вторых — на алмуды. Однако количество алкейри в одном модии в разных районах страны было неодинаковым. Самым большим и самым распространенным был модий из 64 алкейри; если считать, что в одном алкейри содержится около 15 литров, получим общее количество 67 200 литров. Эта цифра ничего не говорит о производительности, потому что было принято припасать зерно урожайных годов для голодного времени, когда цены поднимались высоко.

Мебель состояла из нескольких кроватей, столов и скамеек. Сундуки предназначались для хранения зерна, бочки — для вина. Много позже появятся шкафы и стулья: крестьяне, упоминавшиеся в XVI в. в пьесах Жила Висенти, не знают, для чего предназначен стул; придвинутый к стене табурет и сегодня продолжает оставаться основной мебелью во многих сельских трактирах. Упоминались еще два соломенных тюфяка и две перьевые подушки. В то время они являлись предметами роскоши. Несомненно, они находились в жилище сеньора, расположенном в башне; там же, скорее всего, стояли и столы, и кровати. Обитатели хуторов жили в лачугах, спали на рогоже или прямо на земле, поскольку солома в то время шла на корм скоту.

Дворянин имел еще и кинтану — небольшой двор, огороженный хозяйственными постройками. Над соломенными крышами кинтаны возвышалась большая башня, в которой жил сеньор. В постройках на территории кинтаны размещались амбар, винный погреб, хлев и жилье для слуг или тех, кого дворянин именовал «мои люди».

Поведение исполнителей королевской воли в отношении крепостных и свободных людей коренным образом отличалось друг от друга. Крепостных забрали вместе со скотом, поскольку они считались частью имущества сеньора; у остальных лишь отобрали наличные деньги и оружие. Объяснение простое: одни были свободными, другие нет. Единственного раба увели вместе с крепостными.

Предмет особого интереса — оценка ущерба, причиненного от разрушения башни: ее нельзя восстановить и за полторы тысячи мараведи, сокрушается дворянин. Вероятно, речь идет о серебряных мараведи; но даже в этом случае их количество велико: около 23 кг. Впрочем, строительный материал мог достаться и бесплатно: камень привозился из каменоломен, бревна — из леса. Деньги нужны были, скорее всего, лишь для оплаты рабочей силы. Это говорит о наличии рабочих, которые трудились за плату и которых без денег дворянин не мог бы заставить работать. Это были свободные наемные работники [49], которые, как мы увидим, вызывают недовольство со стороны дворян и собственников, на которых раньше трудились постепенно освобождавшиеся зависимые крестьяне. Хотя следов их присутствия на территории Португалии сохранилось очень мало, известно, что в середине XIII столетия в Кастилии на кортесах в Хересе (1268) была установлена плата для работников, занятых в строительстве по специальностям: каменщики и зодчие, укладчики и обмазчики камней известью и глиной. Их плата в различных областях — Кастилии, Леоне, Эстремадуре, Андалусии варьировала. Бесспорно, что именно они были предшественниками ремесленников, которые, как мы увидим, сыграют важную роль в политическом кризисе в XIV в.


16. Производство, торговля и деньги

К моменту обретения Португалией независимости ее экономика базировалась в основном на производстве хлеба и вина. В документах встречаются упоминания хлеба, состоявшего наполовину или на треть из отрубей [50]. Хлеб выпекался также и из просяной муки; в отличие от общего названия хлеба — pão, производного от латыни, слово broa происходит из германских языков и означает «хлеб из проса», который встречается в основном в районах, расположенных к северу от Тежу. Однако помимо пшеницы основную роль в хозяйстве этих областей станут играть другие злаки, только после появления в XVI в. кукурузы, вывезенной из Центральной Америки и постепенно широко распространившейся в XVII и XVIII вв. Хлебопечение из проса, кукурузы, ржи и даже ячменя безусловно свидетельствует о том, что объем производства пшеницы был ниже спроса, поскольку в районах, богатых пшеницей, другого хлеба не едят. Нехватка пшеницы станет обычным явлением в сельских районах Португалии.

Зато постоянно встречаются упоминания о вине. Сохранилось много контрактов, датированных XII в., в которых содержатся обязательства посадки виноградников. Эта культура стала стремительно распространяться еще во времена Реконкисты и с самого начала была связана с торговлей. Коран запрещает мусульманам употребление алкогольных напитков; однако, несмотря на это, когда христиане вступили на их земли, они увидели большое количество виноградников. Похоже, религиозный запрет соблюдался мусульманами не очень-то строго. Кроме того, на территориях, находившихся под властью мавров, находились в большом количестве и христианские поселения, жители которых могли потреблять вино.

Очень часто в документах, описывающих сельские дома, рассказывается о том, что их окружало. Тысячи раз повторяется одна и та же фраза: «дома, виноградники, каштановые рощи, фруктовые сады, вспаханные и целинные земли» [51]. Хотя эта фраза имеет нотариальное происхождение, она воспроизводит сельскую картину. Упоминание оливковых деревьев встречается в ту пору редко, однако производство оливкового масла уже значится среди важных статей форалов Лиссабона (1179) и Алмады (1190). С тех пор «пятна» оливковых рощ будут постоянно расширяться.

Охота и рыболовство вместе с другими подсобными промыслами дополняют хозяйственную картину. Самым важным занятием было ткачество льна, которым постоянно занимались женщины. Ткали также пряжу из шерсти овец. Грубую шерстяную ткань производили на деревенских ткацких станках. Это были грубые материалы, которые изначально не могли конкурировать с тонкими тканями, привезенными из других стран. Мы увидим, как уже в середине XIII в. сам король будет уделять большое внимание доходам от ввоза шерстяных изделий из-за рубежа.

В «Географии» Жуана ди Барруша, датированной XVI в., рассказывается о том, как женщины селения Мош во время прядения, пока их руки заняты, ногами приводили в действие кузнечные мехи, помогая мужьям, занятым кузнечным делом. Вряд ли в XII в. было по-иному: Мош находится в районе Монкорву, где добыча руды известна испокон веков. Приносившая в римские времена большие доходы выплавка золота и серебра сошла на нет, а вот производство железа сохранилось: орудия труда требовались для проведения полевых работ. Мастерской кузнецу служило собственное жилище, где он изготавливал основные орудия: лемехи для плуга и подковы для лошадей.

Согласно обычаям, распространенным в районе Рибакоа и восходящим к XII в., деревенскому кузнецу достаточно было иметь в запасе пятнадцать лемехов, а поселковому тридцать, чтобы освободиться от некоторых из наиболее тяжелых муниципальных повинностей. Это наводит на мысль о небольшом объеме и кустарном характере существовавшего производства. Наиболее искусные или проживавшие в более крупных населенных пунктах кузнецы изготавливали и некоторые виды оружия. Таких мастеров называли портутализированным арабским словом алфажеми, а тех, кто занимался только мелкими сельскохозяйственными орудиями, называли феррейру («кузнецы»), словом, пришедшим непосредственно из латыни. Это свидетельствует о том, что более сложное производство было связано с арабами.

Схожая ситуация наблюдалась в гончарном производстве. Многие красивые изделия той эпохи изготовлены маврами и теперь хранятся в испанских музеях. Изделия же португальских гончаров не шли дальше грубой посуды: глиняные миски, сосуды без каких-либо узоров и даже без покрытия глазурью. Между тем, как известно, на отвоеванных территориях значительную часть населения составляли мавры. Вероятно, остались наиболее бедные из мавров, которые ничего не теряли со сменой хозяина. В то же время, хорошие мастера покинули места проживания и увезли с собой секреты техники обработки глины и металла.

Торговля велась более активно, чем ремесленное производство, и для этого существовали свои причины: она находилась в основном в руках евреев, в большом количестве обосновавшихся в отвоеванных в ходе реконкисты городах, где они и продолжали заниматься торговой деятельностью.

Внутренняя торговля была в руках странствующих торговцев, повсюду развозившими товары на вьючных животных. В форалах очень часто упоминаются торговые грузы, а единицами учета, которыми они оперируют, служат поклажа лошади и поклажа осла. Именно эти торговцы покупали у земледельцев сельские товары и развозили их по населенным пунктам. Ярмарки в то время были довольно редким явлением, однако число их в XIII в. быстро росло; на ярмарках торговцы могли найти всю продукцию данного района; там же они без риска могли торговать своими товарами, поскольку по королевским законам жестоко карались те, кто нападал на торговцев, направлявшихся на ярмарку.

Есть признаки того, что уже в XII в. с территории Португалии велась экспортная торговля морским путем. Однако трудно назвать эти признаки достаточно явными, чтобы выдвинуть гипотезу об интенсивной торговой деятельности в прибрежных районах, деятельности, которая могла быть, согласно той же гипотезе, одним из решающих факторов португальской независимости. Вдоль побережья страны постоянно курсировали пиратские суда мавров, что свидетельствует о существовании морской торговли; из-за пиратов, грабивших окрестные поселения, крупные города (исключая Лиссабон) располагались вдали от побережья, в глубине территории, вдоль судоходных рек. В одном сообщении от 1194 г. рассказывается о кораблекрушении португальского судна, направлявшегося во Фландрию и груженого патокой, оливковым маслом и древесиной. Есть также упоминание середины XII в. о португальских купцах на ярмарке в Салониках, в Греции, важном центре торговли с Востоком. Ко второй половине XII в. относится сообщение о португальцах на ярмарке в Лилле. В 1211 г. король Афонсу II издал закон, освобождавший от налога за выкуп владельцами тех, кто спасся во время кораблекрушения. Факт издания этого закона свидетельствует о том, что торговому каботажному мореплаванию придавалось немалое значение.

Не иначе как оживлением торговли можно также объяснить довольно большое количество денежной массы. Примерно в половине всех частных документов XII в. цены, полностью или частично, установлены в денежном выражении. Есть также несколько записей, касающихся финансов Афонсу Энрикиша и свидетельствующих о наличии у него большого количества денег. Один английский летописец XII в. сообщает, что в 1169 г. он оказался в Бадахосе пленником короля Леона и за свое освобождение был вынужден отдать тридцать пять вьючных животных, груженных золотом: двадцать лошадей и пятнадцать ослов. Это уточнение не лишено смысла: обычно на лошадь нагружали груз в 200 кг, на осла — 160 кг. В итоге получаем 2689 кг золота. Десять лет спустя мы видим, что король владел, судя по завещанию, 535 кг денег, что составляло, по его утверждению, только «часть моего состояния». Спустя еще пять лет, в 1184 г., одна из его дочерей, выходившая замуж за графа Фландрии, получила богатое приданое. Как пишет один современник, он нагрузил заморские корабли «сокровищами Испании»: золотом, парчой, шелковой материей. Его преемник, при составлении своего первого завещания (1190), тоже уже располагал несметными богатствами.

Обычно такое быстрое обогащение объясняют тем, что королевская казна пополнялась за счет ограбления поселений мавров. Все годы король вместе со своими людьми совершал воинственные набеги на земли мавров; оттуда они возвращались с богатой добычей: зерном, скотом, рабами и, конечно, золотом. И в этом объяснении есть своя доля правды. Однако такие походы, сопровождавшиеся грабежом, устраивались в сельскую местность и не были направлены против городов, а ведь именно в городах вели торговлю купцы, а значит, было и золото. С другой стороны, известно, что в 1169 г., при осаде Бадахоса, Афонсу Энрикиш был искалечен и больше не мог садиться на коня. С тех пор вылазки для него закончились, однако состояние его продолжало расти.

Лучше этих легенд, так полюбившихся взыскательным историкам, проливают свет на происхождение доходов королевские документы, в которых фигурируют: налоги от конселью, доходы от королевской собственности, отчисления от торговли, доходы от пользовавшейся большим спросом продажи прав неприкосновенности владений [52]. А быстрота обогащения свидетельствует главным образом о следующем: король получал, но не перераспределял полученные доходы. Это говорит о второстепенности роли дворянства в начальный период независимости: опираясь на силы народа, король не нуждался в помощи дворян, и это позволяло ему быстро обогащаться.


17. «Инвестиционный план» в XII веке

В 1179 г. Афонсу Энрикиш сделал распоряжение по поводу судьбы ценностей, хранившихся в монастыре Санта-Круш ди Коимбре, на случай его смерти. Этот документ лучше всяких слов показывает общее состояние страны в тот период.

«…Я, Афонсу, король португальцев, задумываясь о своей смерти и дне Страшного суда, когда каждому воздастся за добрые и злые деяния… тщательно все взвесив, решил воспользоваться некоторой частью моего состояния, а именно 22 000 мараведи, которые я храню в монастыре Санта-Круш, и разделить их, во спасение посмертное моей души, следующим образом: отдать, в первую очередь, иерусалимскому ордену госпитальеров 8000 мосмоди [53] и 400 серебряных марок без 24… На строительство церкви Св. Марии в Лиссабоне — 1000 мараведи. На строительство собора в Алкобасе — 500 мараведи. На строительство церкви в Эворе — 500 мараведи. На строительство в Коимбре — 500 мараведи. На строительство в Порту — 500 мараведи. На строительство в Браге — 500 мараведи. На строительство в Визеу — 500 мараведи. На строительство в Ламегу — 500 мараведи. Для тех монастырей, которым обычно я делаю подношения, — 3210 мараведи. И еще я дал аббату и монахам из Сан-Жуан-ди-Тарука 3000 мараведи для моста через Дору. И оставляю монастырю Санта-Круш свыше 1000 мараведи и 1000 мосмоди без десяти с половиной, а сверх того всех мавров, лошадей и вьючных животных, которыми я буду владеть к моменту моей смерти. Я уже передал магистру Эворы, Гонсалу Виегашу, 10 000 мараведи на нужды защиты этого города. И отдаю нищим, живущим в лиссабонской епархии, 1000 мараведи; нищим, живущим в городах Сантарен, Коруш, Абрантиш, Томар, Торриш-Новаш, Оурен, Лейрия и Помбал, отдаю 1000 мараведи; нищим, живущим в архиепископстве Брага, в епископстве Порту и в епископстве Туй, на принадлежащей мне земле, — 3000 мараведи. Новому госпиталю в Гимарайнше, госпиталям Сантарена и Лиссабона — 260 мараведи. Дана сия духовная в месяце феврале, в эру 1217». [54]

Как видим, личное состояние короля было объединено с государственной казной. Форма, в какой Афонсу Энрикиш распоряжался огромными суммами, хранившимися в Коимбре, соответствовала планам инвестирования или непредвиденных расходов, и это отражает отношение короля к основным потребностям страны.

У читателя неизбежно возникает вопрос: чему сегодня соответствуют прежние деньги? Вопросу этому придется остаться без ответа. Золотая марка (229,4 г) соответствовала пятнадцати мараведи. Однако цена золота была другая, нежели сегодня, и вся шкала цен была совершенно иной, поскольку другими были и факторы ценообразования: товары были очень дороги; цены на орудия труда, которыми пользовались свободные работники, тоже были довольно высокими. По отношению к ним стоимость продуктов натурального хозяйства была значительно ниже.

Самые крупные расходы, указанные в завещании, предназначались для обороны: 10 000 мараведи для магистра военного ордена Калатрава (местонахождение которого в то время было сначала в Эворе, а позднее в Авише, что породило его название — Ависский орден) и 6000 — для военного ордена госпитальеров. Нападение мавров было неминуемым: на следующий после составления завещания год Эвора подверглась осаде, однако город выстоял. Известно, что часть городских стен была построена во времена Афонсу Энрикиша и, возможно, на те самые деньги. В конце концов, госпитальеры обосновались в Сантарене и составили там костяк христианского гарнизона. Крепостные стены этого города также были построены во времена первого короля; к той же эпохе, вероятно, относится создание храма Сан-Жуан ди Алпоран, возведенного монахами-рыцарями ордена, появление которого также может быть соотнесено со щедрым завещанием.

Помимо работ в Алкобасе (церковь там была воздвигнута по проекту французских мастеров) в завещании предусмотрены и другие постройки: в Браге, Порту, Коимбре, Визеу, Ламегу, Лиссабоне и Эворе. Все это епископальные города, и, очевидно, наследство по завещанию предназначалось для сооружения в них соборов. Словно отстраивая страну заново, король финансировал строительство крупных романских церквей, которые могли бы служить резиденцией епископатам. Известно, что к тому времени собор в Браге уже существовал, однако требовалось расширить его. Для того чтобы список средневековых епархий был полным, осталось еще упомянуть Гуарду и Силвиш. Первая из них представляла собой еще почти безлюдную территорию, права на которую в ту пору оспаривали христиане и мавры. Город был основан там спустя двадцать лет, его построил Саншу I, однако резиденция епископа продолжала оставаться в Иданье. Второй город также возник в качестве центра епархии по распоряжению Саншу I; побывав в руках мавров, он, после окончательного отвоевания Алгарви, был восстановлен королем Афонсу III.

Три распоряжения относились к госпиталям: в Лиссабоне, Сантарене и Гимарайнше. В завещании Саншу I встречаются упоминания и многих других. В то время значение слова «госпиталь» отличалось от нынешнего: это был странноприимный дом, предшественник гостиниц. В подношениях нищим перечисляются все районы, незадолго до того включенные в зону владения христиан; объясняется это особой заинтересованностью властей закрепить здесь население.

Из сумм, завещанных на строительство, самая внушительная предназначалась для строительства моста через Дору, которое было поручено монахам из Таруки. Мне рассказывали о сохранившихся развалинах средневекового моста в Баркейруше, неподалеку от Мезан-Фриу. Не он ли был построен по приказу короля? Соединить север с югом, две земли, слияние которых послужило рождению Португалии, — было одной из забот Афонсу Энрикиша. В завещании его сына тоже упоминается распоряжение по поводу моста, но уже через Мондегу, рядом с Коимброй.


18. Культура. Противоречия и уничтожение

Три противоречивых источника способствовали складыванию культуры, на которой взращивалось португальское население в XII в.: это культура католическая, исламская и иудейская. Такое противоречие окажет длительное влияние на формирование португальского духа.

Христианская культура

Официальным носителем культуры считалась церковь. Она выполняла функцию единственного законного распространителя культуры по отношению как к высшим слоям, так и к сельскому населению. В качестве централизованной организации клир возник задолго до монархии. Первые епархии восходят к римской эпохе. В период нашествий свевов и вестготов политическая организация государства мало чем отличалась от организации религиозной. Вестготские соборы играли роль законодательных органов не только для церковнослужителей, но также для остального населения; многочисленные летописцы той поры — в основном представители духовенства.

Нашествие арабов не нарушило сложившийся порядок. В этот период не произошло смены почитаемых святых, что подтверждает непрерывность исповедания одного культа. По сути исповедание было проявлением культуры: распространение определенного мировоззрения, морали, совокупности знаний, связанных с жизнью святых, непрерывно упоминаемых проповедниками и литургическим календарем.

О силе религиозных чувств мы можем судить по разным свидетельствам, среди которых — паломничество и обилие религиозных сооружений.

В это время в Галисии находился один из христианских центров: Сантьяго-де-Компостела. Туда устремлялись потоки паломников со всей Европы; люди назвали тогда Млечный Путь Дорогой Сантьяго. Богатства поступали в Компостелу в большом количестве: появилась возможность построить на этом краю земли один из самых грандиозных памятников Средневековья и возвести большие соборы и монастыри на всем протяжении пути, от Галисии до Пиренеев.

Тщетно пыталась Брага оспаривать у Компостелы культ св. Иакова. Архиепископ Маурисиу Бурдину вознамерился завлечь паломников, показывая им голову святого (который, согласно преданию, был обезглавлен, поскольку его тело, захороненное в Компостеле, не имело головы). Затем ему даже удалось приобрести мощи другого святого, под тем же именем. Поражению Браги в этой войне реликвий, вероятно, способствовала дальнейшая судьба самого архиепископа: папа назначил его легатом при дворе германского императора, где принял сторону короля и получил от него папский сан под именем Григория VIII, однако был отлучен от церкви папой римским и умер, презираемый всеми, в итальянской темнице.

В XI в. строительство храмов на территории Португалии шло столь быстрыми темпами, как ни в какую другую эпоху ее истории. Именно тогда были построены или начали строиться почти все крупные португальские памятники романской архитектуры: соборы Браги, Порту, Визеу, Ламегу, Коимбры, Лиссабона, впечатляющие строения Алкобасы и Санта-Круш ди Коимбра. Помимо них, в XII —XIII вв. появились многочисленные небольшие церкви — всего около двухсот. Король оказывал помощь в строительстве соборов Алкобасы и Санта-Круш; однако остальные храмы были воздвигнуты совместными усилиями общин верующих.

Арабская культура

Влияние арабской культуры проявляется в основном в трех аспектах: в формировании мосарабской части населения, в сохранении мудехаров [55] и в контактах с крупными центрами арабской культуры.

Мосарабами были христиане, которые, продолжая проживать на землях, попавших под власть сарацин, сохранили прежнюю религию, однако при этом настолько изменили свой быт, что стали походить на арабов. Это проявлялось в языке, одежде, орудиях труда, обычаях; не знаем, в какой степени это проникло в психологию и в самоидентификацию. Афонсу Энрикиш не отличал мосарабов от мусульман. Во время одного из набегов на земли мавров он захватил в плен свыше тысячи мужчин, не считая женщин и детей; настоятелю церкви Санта-Круш пришлось выйти к нему и разъяснить, что он не имеет права брать в плен христиан. В источнике, поведавшем эту историю, — «Житии св. Теотония» — говорилось также, что пленники так и не вернулись домой. Они остались в Коимбре под защитой святого отца и стали работать на Санта-Круш, а не на землях короля.

Этимология слова «мудехар» — араб, покорившийся, в соответствии с соглашением или договоренностью, властелину-христианину (в XVI в. эта же идея нашла отражение в выражении «мирный мавр» [56]). В первые века Реконкисты всех мавров предавали мечу; однако скоро христиане оценили значение населения как рабочей силы. Когда в 1058 г. Фернандо I завоевал Визеу, он оставил побежденных, но при этом обратил их, естественно, в рабов. Такое великодушие было продиктовано необходимостью в рабочей силе; во время завоевания Коимбры (1064) разрешалось оставить не более пяти тысяч захваченных.

Афонсу Энрикиш защищал мавров, оставшихся жить в районе Лиссабона после Реконкисты. В охранной грамоте от 1170 г. он запрещает плохое обращение с ними христиан или иудеев. Несомненно, многие из оставшихся оказали влияние на формирование этнического типа салою [57]. Уже в 1484 г. почти всеми владельцами виноградников в Замбужейру, возле Камарати, были мавры. А крестьяне из Силвиша жаловались, что три четверти собственности принадлежит маврам.

Межцивилизационные контакты также осуществлялись в области культуры. Леонский король Альфонс III отправил своего сына и наследника учиться в Сарагосу, в то время столицу одного из арабских королевств. Дед Афонсу Энрикиша, Альфонс VI, жил в Толедо как настоящий араб; от одной сарацинки у него родился сын, который не унаследовал императорский престол только потому, что рано умер. Граф Сежнанду, правивший Коимброй, был мосарабом, и Эркулану замечает, что составленные им документы, похоже, изначально были написаны на арабском языке и лишь затем переведены на латынь. Учился он в Севилье, в то время очень крупном центре культуры, влияние которого распространялось на весь юг Пиренейского полуострова. Некоторые выдающиеся фигуры того золотого века испано-арабской культуры имеют отношение и к португальским землям: поэт Абенабдун был родом из Эворы, поэт Альмутамид — из Бежи, Ибн-Сара — из Сантарена. Видные деятели того времени работали в области медицины, философии, права, истории, астрономии, теологии: Аверроэс (1126-1198) и Маймонид (1135-1204), один араб, другой еврей, оба — крупные фигуры в истории европейской мысли. Эту культуру впитывала определенная часть населения; о жителях Силвиша арабские географы отзывались так: «Как простолюдины, так и высшие слои были красноречивы и наизусть декламировали стихотворения».

Иудейская культура

Иудеи находились на полуострове начиная с римских времен. Порой к ним было терпимое отношение, порой они подвергались гонениям. Уже во времена вестготов их численность и численность их поселений были значительными. Они всегда представляли культурную элиту. В Талмуде говорится: «Любой город, в котором дети не ходят в школу, обречен на гибель».

На протяжении XII в. их жестоко преследовали в районах, занятых арабами, и многие нашли прибежище в христианских государствах. Альфонс VI принял, обласкал и нашел им применение, доверив подготовку высших государственных чиновников. Афонсу Энрикиш следовал этой же линии. Известно, что после завоевания города Сантарен он отдал три фермы одному высокопоставленному еврею. Один из сыновей этого еврея занимал важный пост старшего королевского казначея [58] при короле Саншу I. Такую линию португальские короли проводили вплоть до XIV в. В профессиях, требовавших наиболее высокой подготовки (особенно это относится к медицине), и в значительной мере в торговле, работали в основном евреи. Осуждаемые церковью и отторгнутые обществом, они, тем не менее, формировали высший слой общества, привилегированный с точки зрения доступа к знаниям и деньгам.

Общей для этих трех культур была религиозная основа. Однако их вероучения были враждебны друг другу и несовместимы. В период самой реконкисты начался безжалостный процесс уничтожения всего, что могло напоминать о религии, а значит, и о культуре побежденных. Не дошло до наших дней ни одной мечети (особый случай — Мертола), ни одного экземпляра Корана, ни одного манускрипта, ни одного декоративного предмета, которые в изобилии присутствуют в арабских поселениях. Крайне редко можно встретить камни с надписями или даже их фрагменты, в которых можно распознать руку арабского каменотеса.

Аналогичная картина и в отношении евреев. Три или четыре каменных надгробия (они сохранились, потому что были закопаны) — вот и все, чем богат музей, который был открыт несколько лет назад в Томаре и в котором предполагалось собрать следы этой выдающейся цивилизации.

К моменту возникновения Португалии такое жестокое, тотальное выкорчевывание культур, противоположных культуре победителей, шло полным ходом. Впоследствии оно продолжилось, но уже в других проявлениях. Изгнание арабов и евреев в конце XV в., а также инквизиция стали наиболее драматическими страницами этого упорного и систематического разрушения. О суровости и фанатизме, с какими преследовались данные культуры, можно судить хотя бы такому анекдотическому факту: опасно было хранить у себя глиняные фигурки из Эштремоша, на это могли донести инквизиции. Тогда, как и теперь, среди фигурок попадались изображения быков; а простые люди путали слово «тоура» (португализ. Тора, или Пятикнижие, то есть еврейская Библия) с «тоура» (жен. р., от «тоуру» — «бык»)…

Противоречие культур, культурный геноцид и триумф группы, в буквальном и переносном смысле более отсталой, наложили след на характер португальцев: религиозная нетерпимость, идеологический шовинизм, тенденция к идентификации нации с единой верой. И одновременно — постоянный скептицизм в отношении идеалов, тактическое узаконивание лицемерия и оппортунизма, постоянное недоверие в отношении культурных нововведений, вечное подозрение в угрозе безопасности государства и моральному единству нации.

Поговорка, однажды вошедшая в португальский язык: Com o credo na boca [59], — хорошо отражает эту ситуацию. В описании современниками завоевания Лиссабона (в знаменитом письме Осберна) рассказывается о том, что, когда христиане уже овладели городом, мавров постигла ужасная эпидемия чумы. Умирали они сотнями, целуя крест и восхваляя Деву Марию. Примерно в это же время еврей Маймонид писал свое «Письмо об отступничестве», в котором защищал криптоиудаизм, то есть моральное право в глубине души исповедовать одну веру, одновременно притворяясь, что исповедуешь другую. Аверроэс в Севилье тоже рассуждал по поводу двойной правды, а именно: о возможной истинности какого-либо утверждения с точки зрения разума и его неистинности с точки зрения веры и наоборот. Эта формулировка, позднее развитая Рамоном Льюлем (Раймундом Луллием), нашла в Португалии сторонников.

Таковы первые фазы процесса, который будет продолжаться века: страна, где значительная часть населения была вынуждена делать вид, что живет, и пыталась спрятаться от смерти, взывая к вере, которой у нее не было. Жить с символом веры на устах.

История Португалии: Третья часть

1223-1385. Прогресс и социальные конфликты (Жозе Эрману Сараива)

Оглавление второй части

Примечания

25 – Туй — небольшой город на реке Минью, на границе Португалии и Испании. Принадлежит Испании.
26 – Альфонс VII (1105-1157) — король Галисии (с 1111), Леона (с 1126), Кастилии (с 1127), Император Испании (с 1135).
27 – Самора — город в Испании (область Кастилия и Леон).
28 – Censual (порт.).
29 – Censo (порт.).
30 – Pas des documents, pas d’histoire (фр.).
31 – Три исторические провинции в Центральной Португалии — Верхняя, Нижняя и Прибрежная Бейра.
32 – Beetria (лат.) – benefactoria (порт.).
33 – Foral (порт.) — хартия, которой гарантировались вольности и привилегии общин.
34 – Cavaleiros-vilaos (порт.).
35 – То есть святого Иакова.
36 – Malamoros (исп.).
37 – Элементы будущего государственного герба Португалии.
38 – Алкобаса — город в 180 км к северу от Лиссабона. До XVIII в. духовный центр страны.
39 – С 1581 по 1640 г. Португалия находилась в составе испанской империи.
40 – Soldada (порт.).
41 – Лопиш, Фернан (ок. 1380 — ок. 1460) — позднесредневековый португальский историк.
42 – Gente miuda (порт.).
43 – Cavaleiro (порт.) одновременно означает и «всадник», и «рыцарь».
44 – Марван — небольшой городок-крепость на границе с Испанией.
45 – Adiantado-mor (порт.).
46 – Alferes-mor (порт.).
47 – Modio (порт., от лат. modius) — старинная мера сыпучих тел и жидкости.
48 – Мараведи, или морабити, — монета, имевшая хождение на территории Испании и Португалии; около 27 реалов.
49 – Ganha-dinheiro (порт).
50 – Соответственно рао meado и рао tergado (порт.)
51 – Casas, vineas, sautos, pumares, terras ruptas vel inruptas (порт.).
52 – Cartas de couto (порт.).
53 – Разменная единица, часть мараведи.
54 – 1179 г. н.э.
55 – Мудехары (исп., ед. ч. Mudejar) от араб, мудаджан — прирученный, домашний) — мусульманское население, которое оставалось на территории Пиренейского полуострова, отвоеванной испанскими государствами в ходе Реконкисты.
56 – Mouro de pazes (порт.).
57 – Салою — название крестьян, проживавших в окрестностях Лиссабона.
58 – Almoxarife-mor (порт.).
59 – Досл. «С символом веры на устах» (порт.); означает «быть в большой опасности».

5 1 vote
Article Rating
Тэги
Подписаться
Уведомление о
0 Комментарий
Inline Feedbacks
View all comments